Как появился мох в лесу

В стародавние времена, когда звери ещё понимали язык трав, а птицы разговаривали с ветрами, в самом сердце дремучего леса поселилась Тишина.

Не та тишина, что приходит перед грозой, когда даже листья замирают в страхе. И не та, что наступает после выстрела охотника, когда каждая птаха боится пискнуть. Это была особая Тишина — добрая и мудрая, та, что приходит в лес, когда все звери сыты, все птенцы в гнёздах, а солнце золотит верхушки самых высоких сосен.

Долго жила Тишина в лесу, но однажды заметила она, что покой её стали тревожить шаги. Лоси ступали тяжёло — земля гудела. Волки крались быстро — сухие листья шуршали под их лапами. Даже осторожная рысь, ступая на мягкие подушечки лап, оставляла за собой хруст валежника.

— Непорядок это, — молвила Тишина сама себе. — Всяк зверь по лесу ходит, а покой мой бередить — не по правде выходит.

И задумала она соткать ковёр, чтобы укрыть им землю лесную, заглушить все шаги и шорохи.

С ранней весны, едва сошёл снег, начала Тишина собирать нити для своего ковра. Утренний туман, что стелится по оврагам, свивала она в тонкие белые пряди. Паутинки, что ткут лесные пауки меж ветвей, собирала в мотки. Росу, что по утрам дрожит на листьях земляники, сцеживала в глиняную чашу — для мягкости будущего ковра.

Всё лето трудилась Тишина. Веретено её было из молодой берёзки, что растёт на опушке, а прялку смастерила она из корня старой ели, что торчит из земли, словно костлявые пальцы лешего.

Пряла она свои нити и приговаривала:

— Çӳп-çӳп-çӳп — как шепчет ветер в хвое.
— Шӑп-шӑп-шӑп — как дождик моросит по листьям.

Лесные жители дивились: никогда такого не видали, чтобы сама Тишина за ткацкий стан села. Прибежал заяц-криворот, ушами прядает, спрашивает:

— Что это ты, Тишина, делаешь? Не свадьбу ли затеваешь? Мне на свадьбах бывать доводилось — там шум да гам, голова кругом!

А Тишина ему в ответ:
— Не свадьба это, косой. Ковёр тку, чтобы шаги ваши глушить.

Прибежала лиса, хвостом следы заметает, спрашивает:
— Что ткёшь, Тишинушка? Не одеяло ли для своих лесных деток?

— Нет, лисичка. Ковёр тку, чтобы красться могли вы неслышно.

Пришёл медведь, корягу за собой волочит, рычит недовольно:
— Что за шум от твоего станка? Спать мешаешь!

— Не серчай, косолапый, — отвечает Тишина. — Как сотку ковёр, так всем вам легче станет — ни одна ветка под лапой не хрустнет.

И вот когда нити были готовы, начала Тишина ткать свой ковёр. Ткала она не на простом стану, а на особом — пир вырӑнĕ, что у неё из утренних теней был собран. Че́лно́к её — аса — летал меж нитей быстрее, чем ласточка меж облаков. Бердо — хĕç — постукивало ровно, как дятел по сухому дереву.

День ткёт, ночь ткёт, а ковёр всё растёт. Лесные жители приходят, диву даются: никогда такого искусного тканья не видывали. Узоры на ковре — что следы звериные: тут и заячья петля, и волчья тропа, и медвежья поступь.

Когда же последняя нить легла в ковёр, раскинула его Тишина по всей земле лесной. Там, где ковёр ложился, тотчас прорастал мягкий зелёный мох.

И с той поры повелось: где мох стелется — там шаги неслышны, там покой и тишина. Лось ступает по мху — земля не гудит. Волк крадётся — ни одна веточка не хрустнет. А малые зверята в мху играют — только Тишина ведает, где чей след пролёг.

Старики чувашские говорят, что тот мох и поныне хранит тепло Тишининых рук. Потому и любят лесные звери ложиться на мох отдыхать — слышат они сквозь сон, как шепчет Тишина свою вечную пряжу:

— Çӳп-çӳп-çӳп — по лесу идёте, а меня не будите.
— Шӑп-шӑп-шӑп — с миром живите, покой мой храните.

И до сих пор, если выйдешь в лес на заре и прислушаешься, можно услышать, как где-то далеко-далеко постукивает невидимый станок — то сама Тишина ткёт новый ковёр для тех мест, где люди ступали слишком громко и вспугнули лесной покой.