Как сорока получила свой наряд

В стародавние времена, когда звери и птицы говорили на одном языке, а боги ещё гуляли по земле, жила-была сорока. И была она тогда совсем не такой, как ныне. Перья её были серые, скучные, словно осеннее небо, и не было на них ни единого пятнышка.

Стыдно стало сороке перед другими птицами. Соловей вон как поёт — заслушаешься, павлин хвост распустил — заглядишься, даже воробьи и те пёрышки чистили да на солнышке красовались. А она, сорока, серой тенью меж кустов шмыгает.

И вот однажды прослышала сорока, что в дальнем лесу великий птичий совет собирается. Все птицы со всех концов света слетятся — свои наряды показывать, песнями хвалиться. Загорелось сороке туда попасть, да в чём? В сером-то платье — только себя срамить.

Думала она, думала и надумала:

— Пойду-ка я к Хозяину Лесному, что в Киремети* живёт. Говорят, он любую просьбу исполнить может, коли подношение доброе принести.

* Киреметь — священное место у чувашей, где обитают духи.

Набрала сорока самых спелых ягод, самых сладких корешков и отправилась в чащу, где старый дуб стоял — а в том дубе, по преданию, Хозяин обитал.

Пришла, поклонилась низко, разложила дары на замшелом пне.

— Хозяин-батюшка, — стрекочет сорока, — обидел ты меня. Всех птиц красивыми сделал — кто золотом блестит, кто серебром отливает, кто песней заливается. А я серая, как мышь полевая. Дай и мне наряд пригожий, чтоб на птичьем совете не стыдно было показаться!

Вышел из дупла Хозяин, бородой белой трясёт, глазами мудрыми смотрит.

— Не я тебя такой сотворил, — говорит. — Сама ты, сорока, по свету летая, свой нрав заслужила. Была ты любопытна, да не зла, а теперь, гляжу, и зависть в тебе завелась. А зависти я не потакаю. Ступай, как пришла.

Обиделась сорока, но делать нечего. Полетела назад, а по пути заприметила: на поляне у ручья все птицы собрались — купаются, перья чистят, на солнышке сушат.

И тут такая мысль в её голову ударила, что аж сама испугалась:

«Коли Хозяин дать не хочет, так я сама себе наряд соберу. По кусочку, по лоскутку у каждой птицы возьму — глядишь, и получится платье краше всех!»

Подкралась сорока к ручью, притаилась в кустах.

Первым к воде сойка подлетела, голубыми пёрышками на солнце сверкает. Схватила сорока оброненное пёрышко — и в узелок.

Потом дятел прилетел, красной шапочкой трясёт. Уронил несколько пёрышек с груди — сорока и те подобрала.

Затем щегол припорхнул, жёлтым, как солома, бочком сверкнул — и его пёрышко в узелок отправилось.

Целый день сорока за птицами следила, целый день лоскутки собирала. А как стемнело, уселась в дупле и принялась себе наряд шить.

Шьёт и приговаривает:

— Сойкин лоскут — на спину положу, дятлов — на грудку, щеглиный — на крылышки. А вот тут, у хвоста, синичкин кусочек пристрою...

Долго ли, коротко ли шила, но к утру наряд был готов. Оделась сорока, на себя в луже поглядела — ахнула. Вся переливается: тут голубое, там чёрное, здесь белое, жёлтое, зелёное. Краше всех птиц стала!

Прилетела она на птичий совет. Все птицы так и ахнули, крыльями захлопали:

— Глядите, глядите! Это кто такая красавица? Неужто наша серая сорока?

Ходит сорока важная, хвостом вертит, нарядом похваляется. А птицы вокруг летают, диву даются, спрашивают:

— Где ж ты такой наряд раздобыла? Кто тебе его подарил?

Сорока нос задрала, врать начала:

— Сам Хозяин Лесной подарил! За мою доброту и красоту!

Только тут сойка присмотрелась и как закричит:

— Да это ж моё пёрышко! Вон оно, на спине, голубое! Я его вчера у ручья обронила!

Подлетел дятел:

— А это моё! Красное, с грудки!

Тут и щегол, и синица, и все остальные, у кого сорока лоскутки собрала, налетели, шум подняли:

— Ах ты воровка! Обманщица! Чужой красой похваляешься!

Окружили сороку, щиплют её, перья из наряда выдёргивают — каждый своё назад забирает. Мечется сорока, крыльями машет, а вырваться не может.

Тут снова Хозяин Лесной появился. Глянул на сороку, головой покачал:

— Не послушалась ты меня, сорока. Зависть твоя да жадность до добра не довели. Хотела чужой красой блистать — теперь всю жизнь будешь ворованный наряд носить, да не свой, а с чужого плеча. И вечно тебе за ним гоняться, по лесу летать, всё блестящее в гнездо тащить. А люди, глядя на тебя, знать будут: где сорока — там и воровство.

Сказал так Хозяин и исчез.

С тех пор сорока и осталась пёстрой: где белое пятно, где синее, где чёрное — всё вперемешку, будто и вправду из чужих лоскутков сшито. И до сих пор она за всем блестящим охотится, в гнездо тащит, а сама всё стрекочет, стрекочет — будто оправдывается перед всеми.

Так вот и повелось на белом свете: у сороки наряд пёстрый, а слава — вороватая.