Откуда у хлеба появилась горбушка
Было это в стародавние времена, когда еще хлеб в печи сам рассказывал, как ему печься, а хозяйки понимали язык теста.
Жила в одной деревне женщина по имени Илемпи. Славилась она на всю округу своим умением хлебы печь — румяные, пышные, один другого краше. Сами старики говорили: «У Илемпи хлеб что твой калач — и сладок, и мягок, и на зуб приятен».
И был у Илемпи сынок — маленький Тимĕркке. Любил он возле матери вертеться, когда та тесто месила. Особенно нравилось ему заглядывать в квашню — глубокую липовую кадку, где поднималось тесто, укрытое белым пологом.
— Мама, а что там внутри делается? — спрашивал Тимĕркке.
— Хлебное сердце бьется, — отвечала Илемпи. — Тесто дышит, силу копит.
И правда: если приложить ухо к стенке квашни, слышно было тихое потрескивание — будто тесто переговаривалось само с собой.
В тот вечер Илемпи замесила тесто на закваске, что хранилась еще от бабушки. Положила соли — две горсти, налила теплой воды, подсыпала ржаной муки. Месила долго, пока тесто не перестало к рукам липнуть. Потом похлопала по нему ладонью и сказала ласково:
— Ну, тăста, тăста* [*Тесто, тесто — на чувашском языке], поднимайся скорее, дети есть хотят.
Накрыла квашню белым пологом, затянула веревкой покрепче, чтоб тепло не уходило, и поставила в самое теплое место — у печи.
Легли спать. Только Тимĕркке никак не мог уснуть — все ему казалось, что в квашне кто-то шевелится. Прислушался — точно! Тесто посапывает, потрескивает, ворочается. А потом и голосок тоненький послышался:
— Тесно мне, тесно! Пустите меня на волю!
Тимĕркке приподнялся на лежанке и видит: крышка на квашне приподнимается, а из-под нее шарик теста выкатывается — маленький, кругленький, с детский кулачок. Выкатился, отряхнулся от муки и покатился по полу прямо к печке.
— Ой, какой ты смелый! — шепчет Тимĕркке. — Куда же ты?
А тестяной шарик оглянулся, глазок у него не было, но Тимĕркке почему-то знал, что шарик на него смотрит.
— Страшно мне в квашне! — пропищал шарик. — Там темно, душно, все друг на дружку лезут, пыхтят, толкаются. А я маленький, меня совсем задавили. Пойду лучше в печку — там тепло и светло!
— Постой! — хотел крикнуть Тимĕркке, но шарик уже подкатился к печной заслонке, приподнял ее и юркнул внутрь.
Тут уж мальчик не выдержал — соскочил с лежанки и побежал будить мать:
— Мама, мама! Наш тестяной колобок в печку убежал!
Илемпи проснулась, посмотрела на сына, покачала головой:
— Приснилось тебе, Тимĕркке. Спи, утро вечера мудренее.
Но Тимĕркке не мог уснуть. Ему все чудилось, что из печи доносится тоненький голосок: то ли плачет кто, то ли смеется.
А утром, едва рассвело, Илемпи затопила печь. Когда дрова прогорели и жар стал ровным, она выгребла угли в сторону, подмела под мокрым помелом и начала сажать хлебы.
Тимĕркке вертелся рядом, заглядывал в печь. И вдруг видит: на самом жару, где угли были жарче всего, сидит тот самый маленький колобок! Да не простой — весь румяный, поджаристый, блестит, будто маслом смазанный.
— Мама, гляди! Это он!
Илемпи пригляделась — и правда: среди больших караваев, что она только что посадила, сидел в сторонке маленький комочек, поджарился так, что аж почернел с одного боку.
— Ах ты, шалун! — засмеялась Илемпи. — Зачем же ты в печку-то полез раньше времени?
А колобок ничего не ответил, только подпрыгнул на жару и еще темнее стал.
Когда хлебы испеклись, Илемпи вынула их из печи. Большие караваи получились на славу — пышные, румяные. А маленький колобок стал твердым, как камень, и черным с одного края.
Тимĕркке расстроился:
— Пропал наш колобок. Такой маленький был, а теперь и не съешь — зубы сломаешь.
— Погоди, — сказала Илемпи. — Всему свое время.
Она отложила колобок в сторонку, и стали они ждать.
Прошла ночь, наступило утро. Илемпи собрала завтрак — налила парного молока, достала свежий хлеб, масло. А Тимĕркке все на тот колобок поглядывает.
— Мама, а может, попробуем?
Отломила Илемпи кусочек от того подгоревшего бочка, попробовала сама — и глаза закрыла от удовольствия. Оказался тот кусочек самым вкусным — хрустящим, ароматным, с золотистой корочкой.
— Вот это да! — удивилась она. — Маленький трусишка, что из квашни убежал, самую вкусную часть хлеба нам подарил!
Отдала она тот кусочек Тимĕркке. Мальчик съел — и нахвалиться не мог:
— Мама, давай всегда так делать! Пусть каждый каравай нам такого румяного братца рожает!
Так и повелось с той поры: у каждого хлеба есть самая вкусная часть — горбушка. А все потому, что маленький колобок, испугавшись тесноты в квашне, первым забрался в печь и поджарился сильнее всех.
И теперь, когда чувашская хозяйка сажает хлебы в печь, она всегда приговаривает:
— Растите, караваи, поднимайтесь! Да не забудьте горбушку румяную для малышей испечь.
А если в доме есть маленький ребенок, ему непременно дают погрызть хрустящую корочку — чтобы рос смелым и ничего не боялся, как тот самый тестяной колобок, что первым в печь полез.