Сказка о добывании огня
Сказка о добывании огня — чувашская народная сказка. Младший брат, считающийся дураком, отправляется за огнём и, проявив остроумие, выманивает его у старика-чародея, принося свет и тепло своим братьям.
Сюжет
Жили-были в давние времена, когда леса были дремучи, а реки полноводны, три брата. Двое – старшие – Йухаби и Йускаби, были мудры да расчётливы, переняли весь ум от батюшки своего. Младший же, Йуркаби, ростом не вышел, да и смекалкой, по словам старших, не блистал. Зато и прозвали его за глаза — Ухмах Йуркаби, Дурачок Йуркаби.
Однажды, когда осень уже вступила в свои права, и ветер потянул стужу, пришло время в лес ехать, дров на зиму заготавливать. Мать-старуха, добрая душа, сплела из лыка кошель, сложила туда хлеба краюху, соль в щепотку, да разной провизии для варева. Проводила сыновей, благословила в дорогу.
Въехали братья в лес густой, статный, где вековые дубы, словно богатыри, стояли, подпирая небо макушками. Взялись за дело. Топор Йухаби звонко рубил, да Йускаби ему вторил. Дуб за дубом валили, кряжистые стволы на кряжи укладывали, ветви обрубали, в поленницы складировали. Работа спорилась, день прошел незаметно, и вот уже багровое солнце клонилось к закату, раскрашивая небосвод в огненные цвета.
Бросили братья работу, принялись готовиться к ужину. Разложили провизию, что мать-старуха в путь дала: крупу для каши, мясо сушеное для похлёбки. А огня-то нет! Забыли взять с собой, отвлечённые дневным трудом. Искали тут и там, рыскали по карманам, за пазухой – нигде ни искорки, ни уголька. Поняли, беда приключилась.
Сошлись братья на привал, сели у потухшего костра, думают тяжкие думы.
— Что ж, — молвил Йухаби, потирая заиндевевшие руки, — надо за огнём идти. Без него ни каши, ни тепла.
— Верно! — подхватил Йускаби, — кто пойдет?
— Я пойду, — вызвался Йухаби. — Я старший, мне и надлежит.
И пошел Йухаби в сторону, что за лесом, куда закат давно уже ушел, оставив лишь призрачные тени. Долго он шел, пока не вышел на поляну. Посреди поляны, могучий, старый дуб стоял, выше всех деревьев в лесу, ствол его казался толще трех волов. Йухаби, проворный, влез на вершину, огляделся. Видит: далеко-далеко на горизонте, там, где заря пробуждается и с солнцем целуется, слабый огонек светится. Спустился Йухаби с дуба, что с горы, и зашагал в ту сторону.
Долго еще пришлось ему идти, прежде чем огонек превратился в костер, а у костра сидел старик. Сам с кулачок, маленький, сгорбленный, а борода его длинная, косая сажень, белая, словно снег зимний, до самой земли достаёт. Йухаби подошёл, поклонился и говорит:
— Дедушка, доброго тебе вечера. Не дашь ли мне огня? Братья мои замерзают, да и я продрог изрядно.
Старик погладил бороду, прищурился и промолвил скрипучим голосом:
— Огонь просто так не даётся. Сказку расскажи, песенку спой, да в пляс пойди. Только тогда и получишь желаемое.
Йухаби растерялся:
— Дедушка, я ни сказки сказывать, ни песенки петь, ни пляски вести не умею. Не учили меня этому.
Старик вздохнул, покачал головой:
— Коли так, нет для тебя огня. Иди своей дорогой.
И прежде чем Йухаби успел слово молвить, старик растаял в воздухе, словно и не было его. Поник головой Йухаби, вернулся ни с чем к братьям, принёс лишь холодный ветер да горькое разочарование.
На другую ночь вызвался средний брат, Йускаби.
— Ну, братцы, — говорит, — ваша очередь. Я пойду.
Дошел он до дуба-великана, взобрался на него, огляделся вокруг. Видит: там же, где заря пробуждается, светится огонек. Спустился Йускаби, пошел к костру, где старик-кулачок с косой саженью бородой сидел, грелся.
— Дедушка, доброго вечера, — поклонился Йускаби. — Огонь дать не найдётся ли?
Старик ему в ответ:
— Сказку, песни, пляски! Тогда получишь огонь.
Йускаби, как и брат его старший, лишь руками развел:
— Ничего этого я не умею.
Старик вздохнул, покачал головой:
— Коли так, нет для тебя огня.
И вновь старик растаял в воздухе, оставив Йускаби одного, стоять посреди леса. Вернулся средний брат ни с чем, ещё больше угрюмый, чем Йухаби.
Пришлось идти дурачку Йуркаби. Братья, опустив глаза, лишь махнули рукой, мол, иди, что с тебя взять.
— Ну, братцы, прощайте! — весело воскликнул Йуркаби, нахлобучив шапку. — Родные мои, будьте здоровы! Сердечные мои, будьте живы!
И пошел он по тропе, что вела в глубь леса. Шел-шел, и вот пред ним царь-дерево – высокий, превысокий дуб. Поднялся Йуркаби на вершину его, оттуда увидел вдали, где заря пробуждается и с солнцем целуется, огонек блестит, манит к себе.
Сердце загорелось у Йуркаби, душа в пламени пылает, с восторгом пошел он туда, где заря пробуждается и с солнцем целуется. Не было в нем страха, лишь надежда да удаль молодецкая. Шел он, шел – и вот пред ним огонь, а у огня сидит тот же дед: сам с кулачок, а борода – косая сажень.
Йуркаби подошёл, приветствует старика ласковыми да сладкими речами:
— Как живешь-можешь, дедушка? Да подаст тебе бог здоровья, да пошлет тебе он силы!
Старик приоткрыл глаза, внимательно посмотрел на Йуркаби, а потом и говорит скрипучим голосом:
— Живу, дитя мое, пока можется. Куда путь держишь и чего ищешь, голубь мой ясный?
— Чего ищу? Где найду? — отвечал Йуркаби. — Дело мое такое, дедушка: мы в лесу дрова рубили, целый день трудились, гору поленьев навалили. Вечер наступил, и мы ужин варить собрались, да огня-то у нас не оказалось – дома позабыли. Вот и пришел я к тебе за ним.
Старик погладил бороду, прищурился:
— Ну, покажись, посмотрим, как ты пляшешь, как поешь и как сказки сказываешь.
— Плясать и петь не умею, — отвечает Йуркаби, — а сказку-то расскажу, но — чур! — когда я буду говорить, ты — молчок. Если слово молвишь, то должен будешь уплатить сто сум деньгами да отпустишь мне пламенеющий огонь.
Старик, усмехнувшись в бороду, кивнул головой.
И Йуркаби начал сказывать сказку:
— Однажды я сел верхом на пегашку-кобылу, за пояс заткнул топорик мой и поехал в лес. Много ли, мало ли проехал, обернулся и смотрю: нет у моей кобылы задних ног, — оторвало их топором, а я лечу на передних! Слышишь, дедушка, так ли это было?
— Слышу, сынок, слышу. Так было, деточка, так! — говорит старик, едва сдерживая улыбку.
А Йуркаби продолжает дальше:
— Повернул я лошадку и полетел искать её задних ног. Еду-еду, и вот вижу: задние ноги моей кобылы гуляют в табуне. Поймал я их и дубовыми гвоздями к месту, где им быть следует, прикрепил. Снова сел верхом и поехал. Много ли, мало ли проехал, оглянулся назад и вижу: от дубового гвоздя росток пророс, начал расти и пошел расти, до небес поднялся! Недолго думая, я полез на дерево, добрался до вершины его, смотрю — как раз небесная дверь настежь раскрыта. Сердце забилось, взыграло. Выхожу на небо. И идет дорога, как река. Пошел по ней. Смотрю и вижу: посреди неба красное дерево, на дереве том золотая птичка, на груди у ней блестит ереветь и горит теветь, в ушах горят серьги, на руках — браслеты, на ногах — расшитые кораллами башмаки, распущенный хвост ее сверкает и блещет, губки улыбаются, глазки блистают. Думаю: «Как прекрасна эта птичка, хорошо бы её поймать». Вот простер я к ней руки, но она мелькнула и пропала, стало темно и мрачно, как под землей. Пошел я обратно. Смотрю — дороги не стало и следов нет. Думаю: «Где же та небесная дверь, в которую я вошел? Как мне к ней попасть?» Тут как раз блеснула та птичка своим крылом и осветила все небо. Я прямо у небесной двери. Глянул вниз, нет моей кобылы, она ушла. Думаю: «Что же мне делать? Как спуститься?» В это время поднялась буря, взвился вихрь к небесам, и подбросило к моим ногам целую охапку соломы. Из той соломы я свил себе веревку, один конец которой привязал к краю небес, а другой спустил вниз и стал по ней спускаться на землю. Долго я спускался по веревке, наконец дошел до конца ее и вижу, она недостает до земли в длину загона. Я повис на ней как камень, ветром-бурей меня качало и бросало туда и сюда. Наконец, веревка моя порвалась, тут блеснула золотая птичка, и хлопнула небесная дверь, а меня бросило в великое море. Там, в море, демоны навоз возят, там, дедушка, запрягли твою душеньку, а меня послали навоз возить.
Старик не стерпел, подскочил на месте, да как воскликнет:
— Нет, нет! Душа моя при мне!
А Йуркаби усмехнулся и говорит ему:
— Коли душа твоя при тебе, то следует получить от тебя сто сум деньгами и пламенеющий огонь. Наш уговор таков.
Старик, взбешенный, но связанный честным словом, вынужден был отдать Йуркаби сто сум денег, да вручить ему пламенеющий огонь.
И Йуркаби, светлый да довольный, вернулся к братьям своим. Принес им не только огонь, что согреет их души, да сварит им сытную похлёбку, но и свет, и тепло в их сердца. И с тех пор перестали называть его Ухмах Йуркаби, Дурачок, ибо поняли, что мудрость его не в словах, а в делах, да в сердце добром, что даже хитрого чародея обведет вокруг пальца.
Сказка на том берегу, а я сам на этом берегу.