В стародавние времена, когда звери ещё разговаривали с людьми, а краски для домов добывали из кореньев и коры, жил в одной чувашской деревне искусный маляр по имени Йăвăç. Славился он на всю округу тем, что расписывал наличники, ставни и ворота так красиво, что люди из дальних деревень приходили поглядеть. Бывало, идёшь по улице, а дома у Йăвăça — словно цветы расцвели: на синем фоне красные узоры, на зелёном — жёлтые солнышки. Каждый дом он украшал по-своему, будто сказку на стене рисовал.
А в дремучем лесу за околицей жил барсук. Шкура у него тогда была ровного серого цвета, без единой полоски, — гладкая да мягкая, как осенний туман. И очень ему нравилось смотреть, как Йăвăç работает. Каждое утро барсук пробирался к околице, прятался за кустом шиповника и наблюдал, как маляр мешает краски, как водит кистью по дереву, как солнце играет на свежей краске.
— Ах, — вздыхал барсук, почёсывая серый бок, — до чего ж красиво! Вот бы мне такую шубку — пёструю да яркую. Серый цвет — он скучный, как дождливый день.
И вот однажды утром Йăвăç замесил краски: чёрную — из ольховой коры, что на болоте собирал, а белую — из чистого мела, смешанного с пахтой. Стояли два ведра у крыльца — одно чёрное, другое белое, — и маляр ушёл в избу за новой кистью. Дверь скрипнула, и на улице стало тихо.
Тут барсук и подкрался поближе. Сердце у него колотилось от любопытства, но лапы ступали мягко, как по мху. Подошёл он к ведру с чёрной краской, понюхал — нос испачкал. Краска пахла лесом и дымом, густая, как смола. «Интересно, — подумал барсук, — а на вкус она какая?» Но лизнуть не решился — побоялся.
Подошёл к белому ведру — лапой тронул. Белая краска оказалась холодной и липкой, как снег весной. Барсук отдёрнул лапу, но на ней уже остался белый след. Испугался он, что хозяин застанет, и хотел было в лес бежать, да запутался в собственных лапах — лапы скользкие от краски стали — и кубарем покатился между вёдрами!
Вёдра опрокинулись с грохотом, чёрная и белая краска вылились на землю, смешались в лужу. Барсук вскочил, отряхнулся — а шкура вся в чёрных и белых разводах! Где боком о чёрное ведро потёрся — там чёрная полоса, где лапой белой краски коснулся — там белая. Стыдно стало барсуку перед маляром: «Ой, что я натворил! Теперь меня засмеют!» — юркнул он в кусты и убежал в самую чащу, только кусты зашуршали.
Йăвăç вышел из избы, глядит — вёдра опрокинуты, а кругом следы звериные. Усмехнулся маляр: «Видно, лесной житель захотел принарядиться. Ну что ж, пусть носит мою краску — она добрая, не смывается».
А барсук с тех пор так и остался полосатым. Бегут по его серой шкуре широкие чёрные полосы — там, где он о чёрное ведро потёрся, и белые — где белой краски коснулся. И до сих пор все барсуки в чувашских лесах ходят в этой нарядной, навеки окрашенной одежде. Говорят старики, что если присмотреться, то на полосках барсука можно разглядеть мазки кисти — так искусно Йăвăç их раскрасил. И каждый раз, когда барсук выходит из норы, он вспоминает того маляра и свою неуклюжую проделку. А люди, глядя на полосатого зверя, улыбаются: «Эх, барсук, барсук — любопытство тебя до добра не довело, зато красивым сделало!»