Автан сăри — чувашская сказка-происхождение по мотивам традиционных верований. Чувашская сказка-происхождение о «Автан сăри»: осеннее поминовение усопших у некрещёных чувашей.
Сюжет
Давно это было, когда деревни чувашские еще не знали каменных церквей, а лес был так густ, что сквозь него с трудом пробивался солнечный луч. Жили люди крепкими родами, почитая предков своих и духов, что обитали вокруг – в реках, в рощах, под каждым камнем. Тяжел был крестьянский труд от зари до зари, и от зернышка, брошенного в землю, до каравая на столе, от первой травинки весной до осеннего листопада – все зависело от воли Великого Бога и милости духов.
А самым тяжёлым временем была осень. Урожай собран, но еще не весь обмолот – зерно на току, а силы иссякли. Лето баловало солнцем и теплом, но теперь ветер пронизывал до костей, и ночи становились длиннее. И вот тогда однажды случилось неслыханное.
В одном селении, что у речки Авлама протекало, жил старик Мĕтри. Он был самым старым во всём роду и самым мудрым. Его глаза видели столько осеней, сколько и не снилось никому. Внуки и правнуки почитали его, слушали каждое его слово. А слово его весило, как чугунный котёл.
Тот год выдался особенно голодным и холодным. Лето было коротко, дожди лили без устали, и урожай еле-еле собрали. А как пришла осень, так и вовсе беда: повадились к ним злые духи, что покой не давали. Ночью по крышам стучали, скотину пугали, в амбарах шорох наводили, будто мыши, только больше и наглее. А днем люди чувствовали себя усталыми, будто вовсе не спали, и работа из рук валилась. Никакого пиршества по поводу жатвы не устраивали, даже пиво, обычно веселое и пенное, в чанах не бродило.
«Беда, – сказал Мĕтри на совете старейшин. – Не простой это дух, что повадился к нам. Это тоска по ушедшим. Они ведь тоже когда-то жатву собирали, пиво варили, радовались и горевали. А теперь, когда мы в нужде, они чувствуют нашу печаль и сами грустят. Вот и приходят к нам, чтобы разделить её».
Молчали старики, думали. Как покойников утешить? Хоть и говорят, что они в Верхнем Мире обитают, но ведь души-то их помнят земное.
«Нужно их позвать, – сказал Мĕтри. – Позвать по-родственному, по-человечески, как когда-то за один стол садились. Но как? Ведь мы их не видим, не слышим…»
И тут его взгляд упал на петуха, что важно расхаживал по двору. Красавец был, алый гребень – будто огонь, перья переливаются всеми цветами радуги, голос громкий, на всю деревню слышно. Петух тот был особенным. Его прадед еще с той поры, когда чуваши из-за Волги на эти земли пришли, славился своей зоркостью и способностью отгонять злых духов.
«Петух! – воскликнул Мĕтри. – Он ведь связан и с солнцем, и с миром ушедших! Когда солнце восходит, петух зовет к новому дню, а когда заходит – он замыкает его. А еще, он вестник. Пусть он позовет наших дорогих!»
Приготовились к поминовению. Когда луна на небе полной стала, и после неё первая пятница наступила, что знаменовала конец сбора основного урожая и начала обмолота, начали приготовления. Женщины, ведомые Туранай, дочерью Мĕтри, замесили сусло для пива. И вот, когда сусло забродило, Туранай, прежде чем сама попробовать, налила немного в деревянную чашечку и поставила у двери, прошептав: «Для вас, наши родные, из самых первых рук». А потом, уже при процеживании и переливании пива в большой деревянный бочонок, снова отлила немного, чтобы было и там, и тут.
В четверг, к закату солнца, Мĕтри сам взял того петуха. Он не стал рубить ему голову на пне, как для обычного обеда. Он зарезал его осторожно, с почтением, словно принося жертву. Кровь пустил в землю, чтобы земля-матушка насытилась и передала весть. А пух и перо петушиные Мĕтри стал развевать по ветру, приговаривая: «Летите, перышки, летите! Отнесите покойникам весть, что мы их ждём! Летите туда, где птица не летает, туда, где человек не ходит, летите туда, где души обитают! Пусть пух пошлёт им мягкой дороги, а перья – лёгкого пути!» Ветер подхватил красные, золотые, синие перышки, и они унеслись вдаль, как маленькие вестники.
Потом женщины пекли блины и другие кушанья – наваристые супы, каши из нового урожая, сладкие пироги с ягодами. Все старались, чтобы пища была не просто вкусной, а с душой приготовленной.
К сумеркам, когда солнце вовсе скрылось за горизонтом, самый старый и почитаемый родственник по мужской линии должен был принять у себя родню. В эту ночь это был сам Мĕтри. Родня собралась в его избе.
В избе Мĕтри пододвинул к приоткрытой двери крепкий дубовый стол. На него поставил чувашские сани, чĕрес, служившие подносом, и глиняную миску. На них – кушанья и напитки. Но самое главное: на стене, чуть в стороне от двери, Мĕтри зажег самодельные свечи. Столько, сколько было покойников, ушедших из этого дома. Пусть даже малые дети, что и года не прожили, – для каждого своя свеча, свой огонек памяти.
Мĕтри, положив руку на сердце, позвал: «Придите, наши дорогие, наши предки, чьи души витают над нами! Отец мой, Тимĕр, мать моя, Сарпи! Дед, Ешкер, бабка, Упи! Дети мои, что ушли до срока! Придите к столу, что мы для вас приготовили! Разделите с нами нашу скромную трапезу! Благословите нас, ныне живущих, на добрую жизнь! Дайте нам сил, дайте нам разума, чтобы мы жили достойно и не посрамили вас!»
После этого он взял ковш с пивом, что Туранай с любовью приготовила. Отлил немного в миску для покойников. Затем сам отпил глоток. Ловко отломил краешек румяного блина, положил в миску, то же проделал с другим печеным – маленькими пирожками. И ложку супа, горячего и наваристого, в миску отчерпнул.
За ним то же самое проделала старейшая женщина в семье – Туранай. И остальные мужчины, по старшинству, подходили к столу и совершали обряд. В каждом движении была неторопливость, уважение и печаль, смешанная с надеждой.
Когда всё было готово, посуду с едой для покойников вынесли за ворота. Содержимое миски вылили у столба, что стоял на углу двора. Считалось, что там души усопших и собираются. И, не забывая о тех, у кого не осталось живых, о сиротах душ, Мĕтри положил у столба три маленьких блинчика и вылил ковш пива рядом – для безродных, чтобы и они не чувствовали себя забытыми.
Посуду сполоснули и оставили в сенях, чтобы души, если захотят, еще раз могли прикоснуться к ней. А в избу занесли полное ведро свежей воды из колодца. Воды чистой, как слеза, с пожеланиями, чтобы в доме всегда было изобилие, чтобы жизнь текла так же полно и светло.
Только после этого стол переставили в передний угол избы, и уже тогда живые начали угощаться. Тихие были разговоры, поминали предков добрым словом, делились воспоминаниями. Но это было только начало.
Затем все вместе отправились в дом другого родственника, где также совершали поминовение. Там обряд проходил быстрее, но с тем же почтением. И так, обходя дом за домом, всю ночь родня ходила от одного к другому. Даже в самых малых семьях, где покойников было немного, всех их называли поимённо, чтобы ни одна душа не чувствовала себя забытой.
К утру, когда петухи уже начинали будить деревню своим громким пением, люди возвращались домой. Уставшие, но с легкой душой. Они знали: они отдали дань своим предкам, покормили их души, и те теперь, успокоенные, не будут тревожить живых, а, наоборот, пошлют свое благословение.
С тех пор и повелось у чувашей: осенью, после сбора урожая, в ту самую ночь, когда луна на небе полна, собираться всей роднёй. И пусть времена менялись, и многие стали крещеными, но память о петушином пиве, о Автан сăри, оставалась. И даже если обряд стал скромнее, все равно в эту ночь почти в каждом доме варили суп из курицы, пекли блины и оставляли угощение для ушедших, чтобы души предков знали – их помнят, их любят, и связь между мирами не разорвалась. И пусть петух уже не является вестником, но его дух живет в этом обряде, напоминая о мудрости старого Мĕтри и о глубокой связи земли и неба.