Юмăç — чувашская сказка-происхождение по мотивам традиционных верований. Чувашская сказка-происхождение о «Юмăç»: , юмçă – ворожей, знахарь, целитель, прорицатель.
Сюжет
Жили когда-то давно, когда реки еще несли свои воды напрямую из небесных родников, а деревья шептались с ветром на языке, понятном каждому, два брата – Асамат и Чантар. Асамат был старше, крепкого телосложения, с руками, привыкшими к плугу и топору. Всегда его двор был в порядке, амбары полны, а поля зеленели густой рожью. Чантар же, младший, был тонок и гибок, словно молодая ива. Его взгляд был глубок и часто устремлен куда-то вдаль, за горизонт, за кроны самых высоких сосен. Он любил сидеть у реки, слушать шепот камышей и смотреть на игру водяных бликов, а вечером, когда все сельчане уже спали, он долго не гасил лучину, изучая травы, камни и непонятные узоры, вырезанные на старых пнях.
Однажды в их деревню пришла большая беда. Неведомая хворь поразила людей, начавшись с легкого недомогания, она быстро превращалась в изнуряющий жар, от которого человек таял на глазах, словно снег под весенним солнцем. Старики качали головами, женщины плакали, глядя на детей, чьи лица горели неестественным румянцем. Ни отвары из лесных ягод, ни припарки из речных трав не помогали.
Асамат, как и все мужчины в деревне, метался по двору, пытаясь найти хоть какое-то спасение. Он обращался к духам леса, приносил им угощения, шептал древние слова, которым его научил отец. Но духи молчали, а болезнь лишь крепчала. Жена Асамата, Аняся, тоже слегла, и ее дыхание стало прерывистым, а глаза потухли.
Сам Чантар до поры до времени оставался стоять в стороне. Он наблюдал. Наблюдал, как мечется Асамат, как плачут женщины, как увядают больные. Он молчал, но в его глазах читалась глубокая, почти непостижимая печаль. Люди считали его странным, отстраненным, и не ждали от него помощи. Что может этот витающий в облаках юноша против такой напасти?
Но однажды, когда полуденное солнце почти достигло самой высокой точки на небе, Чантар вышел из своей избы. Он подошел к брату, который сидел, опустив голову, рядом с больной женой.
«Брат, — тихо сказал Чантар, — духи леса не помогут, пока мы сами не поймем. Эта хворь не от них, она пришла откуда-то изнутри. Она сбивает порядок в человеке, как буря сбивает кучу сена».
Асамат поднял на него усталый взгляд, полный отчаяния.
«Что же делать, Чантар? Мы все гибнем!»
Чантар, не ответив, направился к колодцу. Он набрал пригоршню чистой воды, затем из своего деревянного ларца достал несколько маленьких, гладких камешков, которые собирал много лет на берегу реки. Он прошептал над водой что-то, чего никто не мог разобрать, затем бросил в нее камешки, один за другим. Вода слегка заволновалась, а затем стала прозрачной, как горный ключ. Чантар взял этот прозрачный настой и, набрав еще немного воды, направился к избе Аняси.
Он сел рядом с ней, положил ей руку на лоб. Лодыжники при этом почувствовали холод, но лишь на миг. Аняся застонала. Чантар, не обращая внимания на недоверчивые взгляды, начал окроплять ее водой, произнося при этом медленные, напевные слова. Слова эти были похожи на заклинание, но не были заговором против нечисти. Это были слова о порядке, о равновесии, о возвращении к тому состоянию, когда человек был един со всеми стихиями. Он говорил о том, что огонь должен греть, но не жечь, вода – поить, но не топить, земля – питать, но не сковывать.
Затем Чантар взял из своего мешочка сушёные травы – горькую полынь, душистый чабрец, колючий репейник, пожелтевшие листья дуба. Он поджег их на раскаленном угольке из очага, и густой, ароматный дым поплыл по избе, очищая воздух. Аняся закашлялась, а затем ее дыхание стало ровнее.
Наутро Аняся открыла глаза. Она была слаба, но жар отступил. Люди не поверили своим глазам. Медленно, по крупицам, Аняся начала восстанавливаться. Чуть позже Чантар стал приходить к другим больным. Он не просто окроплял водой и окуривал дымом. Он внимательно слушал человека, его тело, его дыхание. Он смотрел на него словно сквозь прозрачную стену, и, казалось, видел, где нарушен тот самый внутренний порядок. Иногда он давал человеку медленно перекатывать во рту медный пятак, иногда заставлял смотреть на пламя свечи, а иногда – просто держать в руках гладкий камень, найденный им на самом дне реки. У каждого был свой обряд, свои слова.
Люди стали называть его Юмăç (юмăс') – тем, кто умеет найти равновесие, кто возвращает мир в человека.
Но откуда Чантар узнал это? Асамат, когда его жена полностью поправилась, подошел к брату.
«Скажи, Чантар, как ты это сделал? Откуда ты взял эти силы, эти слова?»
Чантар посмотрел на брата своим глубоким, всевидящим взглядом.
«Брат, ты помнишь, как в детстве мы играли у великого камня, что лежит у реки Ялан? Там, где вода всегда прозрачна, а травы растут особенно густо? То место – это не просто камень. Это граница между нашим миром и миром, где все едино, где все находится в своем потоке. Я с детства чувствовал эту границу. Долгое время я просто смотрел и слушал. Я слушал, как бьется сердце земли, как шепчут корни деревьев, как перетекает сила от одного камня к другому. Я видел, как травы впитывают свет солнца и силу земли, как вода очищает и наполняет. Я видел, как в каждом человеке есть свой маленький мир, своя река, свой огонь, своя земля. И когда этот мир нарушается, когда река засоряется, огонь обжигает, а земля истощается – тогда приходит хворь».
«Но как вернуть этот порядок?» – спросил Асамат, пораженный словами брата.
«Мои обряды – это не колдовство, брат. Это лишь инструменты. Вода – чтобы смыть лишнее, дым – чтобы очистить, монеты – чтобы притянуть изобилие и укрепить, а огонь – чтобы дать импульс, очистить и обновить. Главное – это понимание, это знание о том, как устроен мир, и как он должен быть устроен в человеке. Мои слова – это не мои слова, это отголоски того Великого Порядка, что существовал с самого начала. Я лишь тот, кто слышит их, и кто может их повторить».
С тех пор и пошли по чувашской земле Юмăç (юмся) – не просто знахари, не просто ворожеи, а те, кто умел видеть сокровенное, слышать незримое. Они исцеляли не только тело, но и душу, восстанавливая утраченное равновесие. Они могли предсказывать будущее, но не потому, что видели его в кристальном шаре, а потому, что чувствовали, куда склоняется чаша весов Великого Порядка. Они знали, как внушить любовь, не приворотом, а, скорее, возвращением человека к его истинной сути, к тому, что он изначально нес в себе. Они могли и болезнь наслать, но делали это крайне редко, лишь когда видели, что человек сам нарушил все мыслимые и немыслимые законы равновесия, и только так его можно было вернуть к порядку, даже если через страдание.
Иногда Юмăç уходил в лес, или сидел у реки Ялан у великого камня, чтобы снова и снова слушать тот Великий Порядок, что помогал ему слышать мир, и помогать людям возвращаться к себе. И до сих пор, когда человек сбивается с пути, когда его одолевает хворь или неудача, шепот реки и шум ветра напоминают о Чантаре, о первом Юмăçе, который показал людям, что гармония – это не только вокруг нас, но и внутри нас самих. А обряды, что он использовал, стали частью чувашской культуры, неотъемлемой частью стремления к гармонии и порядку.